Нью-Йорк, при всём своём тщательно культивируемом разнообразии, жил по расписанию не хуже хорошо обученного организма, который мог сколько угодно изображать спонтанность, но в понедельник всё равно просыпался раздражённым, требовал кофеина и ненавидел окружающих чуть сильнее обычного.

Понедельник был днём коллективного наказания за сам факт существования выходных. Улицы забивались ярко-жёлтыми такси, из окон которых доносилась смесь клаксонов, английского и значительно более выразительных языковых конструкций; водители ругались друг с другом, велосипедистами, пешеходами и, вероятно, устройством Вселенной как таковой. На каждом углу пахло кофе, мобильные телефоны практически прирастали к ладоням, люди говорили в них на ходу, в очередях, на переходах, у дверей офисных башен, умудряясь одновременно смотреть на часы и демонстрировать всем видом, что именно их опоздание способно обрушить американскую экономику. Потом наступал обед, короткий и почти священный: если погода позволяла, офисные работники стекались в ближайшие скверы с пластиковыми контейнерами и бумажными пакетами; если не позволяла, свободный столик в кафе превращался в такой же дефицитный ресурс, как доступная квартира на Манхэттене.

Со вторника по четверг город постепенно приходил в себя. Всё те же пробки, кофе, совещания, рестораны, бесконечные встречи, чьи участники с одинаково серьёзными лицами обсуждали вещи, способные изменить мир, квартальный отчёт или оттенок кнопки в приложении. Иногда мэр произносил что-нибудь достаточно многозначительное, чтобы половина города решила, будто он окончательно сошёл с ума, а вторая половина принялась объяснять первой, что она просто недостаточно хорошо понимает контекст. К среде люди начинали дышать свободнее, вечером снова заполняли бары и рестораны, а четверг уже считался пятницей для тех, кому были нужны дополнительные сутки на отрицание последствий собственных решений.

Пятница же официально узаконивала желание работать как можно меньше. Клиенты внезапно становились сговорчивее, сделки закрывались быстрее, начальство иногда вспоминало о существовании семей, выставки открывались, кинотеатры заполнялись, ночные клубы готовились принимать тех, кто намеревался уничтожить результаты пяти дней здорового сна за один вечер. После оставалось лишь благополучно рухнуть в выходные и до воскресенья делать вид, что понедельника не существует.

Разумеется, весь этот красивый социальный механизм был рассчитан исключительно на людей с нормальным графиком. Скорая помощь, больницы, пожарные и полиция продолжали работать независимо от того, насколько убедительно остальные граждане считали неделю законченной; гостиницы и рестораны в пятницу, напротив, только начинали оживать, торговля вообще относилась к человеческому отдыху с плохо скрываемым презрением, а сотрудники No-Blesse знали, что пятница означает не свободу, а повышенную вероятность закончить смену тогда, когда разумные люди уже принимают плохие решения где-нибудь в баре.

Глория прислала файл во вторник утром, когда Арчи сидел в педикюрном кресле и с достоинством человека, переживающего крайне специфическое унижение, пытался не заехать пяткой в лицо новой мастеру. Девушка, судя по всему, не получила важной вводной о том, что ступни у клиента чувствительные и хватать их с энтузиазмом портового грузчика не следует. Арчи покусывал костяшку указательного пальца, размеренно вдыхал через нос и следил за тем, чтобы мышцы бедра не напрягались каждый раз, когда её пальцы проходились по особенно щекотному месту. В какой-то момент он решил, что телефон станет хотя бы приличным способом отвлечься, и открыл присланный документ.

Мероприятие называлось The Inner Alignment Gala и сопровождалось слоганом: «Longevity. Conscious Capital. Embodied Leadership.»

Арчи прочёл его один раз, затем ещё раз, уже медленнее, и обнаружил, что яснее не стало.

Формально речь шла о благотворительном приёме в пользу доступной превентивной медицины.

На слове «доступной» он задержался.

Перечитал.

Потом ещё раз посмотрел на адрес и список организаторов, после чего пришёл к достаточно очевидному выводу: доступность в данном случае, по всей видимости, означала мероприятие, на котором чрезвычайно богатые люди будут объяснять друг другу, что старение происходит из-за дефицита минералов, недостаточно чистых вибраций и токсичного отношения к собственной смертности. Вероятно, где-то между этим предполагались шампанское без сахара и сбор средств для тех, кому медицинская страховка действительно была нужна, однако программа на этом почему-то не заостряла внимания.

Приём должен был пройти в бывшем банковском здании на Уолл-стрит, которое некоторое время назад превратили в закрытый wellness-клуб. Место Арчи знал: несколько раз бывал на мероприятиях по соседству и однажды даже заходил внутрь, хотя только потому, что клиент очень хотел показать ему сауну с инфракрасным светом, будто человечество ещё не изобрело достаточно способов добровольно перегреваться за деньги.

Само слово wellness Арчи давно не пугало. В Нью-Йорке он прожил достаточно, чтобы понять местную систему духовной самопомощи: одни исправно ходили к психотерапевту, вторые открывали чакры, третьи совмещали оба подхода, потому что одной формы дорогостоящего самоанализа им было решительно мало. Сам Арчи предпочитал первый вариант и раз в неделю проводил два часа в кабинете пожилого мужчины на Манхэттене, который не предлагал ему ни кристаллов, ни дыхания маткой, ни переосмысления отношений с Луной. За одно это его уже стоило ценить.

Он перелистнул страницу и дошёл до досье клиента.

На фотографии был мужчина примерно сорока пяти лет, с волосами такого насыщенного чёрного цвета, что природа, скорее всего, к результату отношения уже не имела. Ухоженное лицо, хороший костюм, открытый взгляд и выражение человека, который либо действительно был добродушен, либо достиг той степени финансовой безопасности, при которой необходимость быть неприятным отпадает сама собой.

Кристофер Белл.

Венчурный инвестор. Интересуется биохакингом, альтернативной медициной и практически любой концепцией, обещающей одновременно продлить жизнь, повысить либидо, оптимизировать сон и превратить тарелку обычной пасты в моральное поражение.

В самом конце Глория оставила короткую приписку.

«Безобидный. Платит вовремя. Совершенно ебанутый.»

Арчи хмыкнул. По крайней мере, документация No-Blesse сохраняла полезную степень конкретики.

Сам заказ выглядел вполне терпимо: четыре часа сопровождения на благотворительном приёме, никакого интимного продолжения, вечерний костюм, необходимость поддерживать разговоры с инвесторами и, отдельным пунктом, просьба по возможности не демонстрировать скепсис слишком открыто.

Последнее Глория выделила жирным.

Арчи задержал на строке взгляд, слегка прищурившись. Иногда отношение руководства к его дипломатическим способностям казалось ему оскорбительно реалистичным.

Он вернулся к началу документа и наткнулся на дресс-код.

Elevated organic formal.

Левая бровь медленно поднялась сама собой.

Арчи открыл чат.

«Elevated organic formal. Что это значит?»

Ответ появился почти сразу.

«Никто не знает. Надень костюм».

Это, по крайней мере, звучало разумно.

«Заказ подтверждаю».

Глория прислала:

«Машина будет в 6 pm».

На этом всё выглядело настолько буднично, насколько вообще мог выглядеть вечер, в программе которого фигурировали embodied leadership и человек, добровольно инвестировавший время в биохакинг. Арчи уже собирался убрать телефон, когда мастер снова провела пальцами по внутренней стороне его стопы.

Тело отреагировало раньше воспитания.

Колено дёрнулось, пятка ушла вниз, вода в ванночке плеснула через край, а лежавшие на бортике инструменты с коротким металлическим звоном посыпались внутрь.

Арчи замер.

Посмотрел сначала на ванночку.

Потом на девушку.

Потом медленно убрал телефон на колени.

— Извините, — сказал он с тем достоинством, которое ещё удалось собрать из остатков. — Щекотно.

Девушка рассмеялась, присела за упавшими пилками и кусачками.

— Ничего страшного. В следующий раз предупреждайте.

Арчи посмотрел на собственную ногу, ещё сохранявшую красноватый след её пальцев, и решил не уточнять, что предупреждение в данном случае скорее следовало включать в его клиентское досье.

День только начинался.

---

Кристофер оказался именно таким, каким выглядел на фотографии: невысоким, плотным, с той специфической фигурой человека, который очевидно был склонен к полноте, но много лет вёл с собственным организмом дипломатическую войну и пока отказывался признавать территориальные потери. При встрече он энергично пожал Арчи руку, сообщил, что прекрасно себя чувствует, и уже минуты через три между делом объяснил, что поддерживает форму не спортом в привычном смысле, а «йогой, дыхательными практиками и функциональным движением».

Арчи решил не выяснять, чем функциональное движение отличается от обычной способности перемещаться в пространстве.

Они встретились у входа в бывший банк, где к семи вечера уже скопилась небольшая очередь из приглашённых, и первый же взгляд на неё окончательно убедил Арчи, что выражение elevated organic formal организаторы придумали не из желания помочь гостям.

Примерно половина мужчин выбрала смокинги и вечерние костюмы; вторая пришла в свободных льняных комплектах натуральных оттенков, стоимость которых, судя по ткани и посадке, позволила бы купить вполне достойный смокинг и ещё осталось бы на ужин. Несколько человек стояли босиком. Один из них, мужчина лет пятидесяти с серебристой бородой до груди, посмотрел на лакированные оксфорды Арчи с таким тихим этическим неодобрением, будто лично знал корову, пострадавшую при их производстве.

Арчи посмотрел на его босые ноги.

Потом снова на него.

Мужчина отвернулся первым.

Кристофер, надо отдать ему должное, выбрал третий путь. На нём был белый костюм без рубашки, несколько нитей деревянных бус и маленький золотой прибор на запястье, который каждые несколько секунд вспыхивал мягким зелёным светом.

Арчи заметил его практически сразу.

— Красивые часы.

— Это не часы, — охотно объяснил Кристофер. — Он измеряет уровень клеточного стресса.

Арчи чуть повернул голову.

— И как клетки?

Кристофер серьёзно посмотрел на экран.

— Тревожатся.

— Вероятно, понимают больше нас.

Кристофер согласно кивнул.

Насмешки он не заметил.

Разумеется.

Внутри стало только интереснее.

От прежнего банка сохранили массивные колонны, бронзовые решётки и несколько декоративных дверей хранилищ, однако капитализм в здании, очевидно, успел пройти терапию и теперь предпочитал не деньги, а осознанность. Главное банковское хранилище превратили в зал для звуковых ванн, окна операционистов заняли стойки с адаптогенными напитками, а в помещении, где когда-то выдавали наличные, теперь предлагали «биоэнергетическую настройку позвоночника».

На входе каждому гостю вручали плотный кремовый пакет.

Кристофер немедленно заглянул в свой с удовольствием ребёнка, которому выдали подарок на празднике, и Арчи, исключительно из исследовательского интереса, последовал его примеру.

Внутри обнаружились программа вечера на бумаге настолько дорогой, что сама по себе слегка противоречила заявленной доступности медицины, пакет сушёных водорослей, три маленьких саше с «омолаживающим очищающим чаем» и необработанный кусочек горного хрусталя, уложенный в отдельную коробочку.

К нему прилагалась карточка.

FOR VISHUDDHA VIBRATIONAL SUPPORT.

Арчи прочитал её. Перевернул карточку в поисках объяснения.

Не нашёл.

— Что такое вишудха?

Кристофер просиял: наконец-то область, в которой мог выступить консультантом.

— Горловая чакра.

— Понятно.

Арчи прикрыл рот кулаком и кашлянул.

Смеяться хотелось главным образом над собой, потому что Вселенная, при всей своей предполагаемой мудрости, обладала юмором довольно примитивным: горловая чакра Арчи действительно принимала весьма деятельное участие в его профессиональной жизни, только к духовному просветлению это отношения почти никогда не имело.

Кристофер тем временем уже двигался дальше.

Первым оказался стартап, продававший персонализированную воду. Высокая женщина в платье цвета овсяного молока минут пять объясняла, что обычная вода «не знает, кому она предназначена», тогда как их система при помощи небольшого анализа определяла индивидуальный минеральный профиль человека.

Арчи всё это время смотрел на прозрачную бутылку за её спиной. Визуально вода выглядела недостаточно информированной.

Потом Кристофер познакомил его с женщиной, которая утверждала, что способна определить дефицит витаминов по голосу. Она попросила Арчи протянуть звук «а».

Он протянул.

Женщина задумалась.

— Возможно, вам не хватает селена.

— Возможно, — согласился Арчи.

Опыт подсказывал ему, что спорить с человеком, диагностирующим микроэлементы по гласным, совершенно бессмысленно: победить в таком разговоре можно было только ценой собственного времени, а оно всё-таки стоило денег.

Следующей остановкой оказался «квантовый массаж без прикосновений». Арчи сначала счёл, что ослышался, однако нет. Массажист, высокий худой мужчина в чёрной тунике, попросил его встать прямо, прикрыть глаза и «не сопротивляться полю».

Арчи не сопротивлялся главным образом потому, что никакого поля не ощущал.

Мужчина поднял ладони и около сорока секунд держал их сантиметрах в двадцати от его груди. Время от времени он слегка поводил пальцами, будто пытался нащупать невидимый радиосигнал, затем отступил и открыл глаза.

Лицо его стало серьёзным.

— Ваше сердце защищено интеллектуальным панцирем.

Арчи кивнул.

— Он сертифицирован.

Кристофер восторженно хлопнул его по плечу.

— Видишь? Я же говорил тебе, нужно больше открываться.

— Обязательно передам панцирю.

Квантовый массажист, в отличие от Кристофера, посмотрел на Арчи несколько подозрительно.

Это было уже небольшим успехом.

Первый час прошёл на удивление мирно. Арчи исправно переходил от одной группы людей к другой, поддерживал беседы, запоминал имена и компании, позволял Кристоферу представлять его то переводчиком, то консультантом, то просто «Арчи», что, в сущности, устраивало его больше всего. Иногда он переводил, иногда вовремя задавал вопрос, а иногда просто стоял рядом и изображал заинтересованность, пока очередной человек рассказывал, что медицина будущего должна перестать лечить болезни и начать разговаривать с митохондриями.

Самым занимательным оказался мастер-класс некоего китайского духовного наставника. По крайней мере, китайским его назвала программа. Сам мужчина внешне значительно больше напоминал филиппинца, а когда заговорил, Арчи понадобилось меньше минуты, чтобы понять: с китайским языком у гуру отношения примерно такие же, как у организаторов вечера с доказательной медициной. Отдельные фразы были правильными, произношение плавало, несколько конструкций выглядели так, будто человек выучил их непосредственно перед выступлением, а одну идиому он употребил настолько не к месту, что Арчи машинально моргнул.

Кристофер слушал с почтением.

Арчи переводил.

Внутри происходила небольшая гражданская война. Одна часть его, получившая приличное образование и не любившая, когда людей откровенно держали за идиотов, настойчиво предлагала наклониться к клиенту и сообщить, что господин с микрофоном сейчас несёт чушь как минимум на двух языках. Вторая напоминала, что Кристофер взрослый обеспеченный человек, добровольно пришедший на мероприятие с бесплатным камнем для чакры, и спасать его от собственного досуга никто Арчи не нанимал.

Победила вторая. Профессионализм вообще нередко выглядел как способность вовремя не сказать очевидное.

Проблемы начались позже, когда по залу стали разносить напитки.

Высокие прозрачные стаканы появлялись на подносах один за другим; содержимое варьировалось от бледно-зелёного до оттенка, который в природе обычно свидетельствовал о необходимости вызвать санитарную службу. На каждом стакане была аккуратная этикетка с перечнем компонентов.

Кристофер немедленно взял два. Один протянул Арчи. Тот машинально принял стакан, посмотрел на густую зелёную массу, медленно стекавшую по стенкам, и решил сначала ознакомиться с тем, что именно ему предлагают употребить внутрь.

— Спирулина, хлорофилл, алоэ, магний, кокосовое масло, ферментированный гороховый белок, экстракт одуванчика, ашваганда, пробиотический комплекс, — прочитал он вполголоса.

На несколько секунд задумался. Потом спокойно поставил стакан обратно на поднос проходившего мимо официанта.

Кристофер смотрел на него почти с обидой.

— Ты даже не попробуешь?

— Боюсь, нет.

— Почему? Там только натуральные компоненты.

Арчи не моргнул.

— У меня аллергия на алоэ и одуванчик.

Это была ложь, придуманная столь быстро и с такой лёгкостью, что он сам остался ею доволен.

Кристофер искренне расстроился.

— Как жаль.

— Я научился жить с этим.

Кристофер допил свой стакан, после чего взял другой.

Арчи проводил его взглядом.

Второй отличался более тёмным оттенком и, судя по этикетке, содержал практически то же самое, но с добавлением какого-то грибного комплекса.

Белл выпил и его.

К третьему стакану Арчи начал наблюдать уже не из профессиональной необходимости, а с нехорошим медицинским любопытством.

Кристофер пил быстро. Кадык мерно двигался вверх-вниз, зелёная жидкость исчезала, а золотой прибор на его запястье продолжал периодически мигать.

— Возможно, достаточно, — заметил Арчи.

Кристофер отмахнулся.

— Это натуральные компоненты.

— Ядовитый плющ тоже натуральный.

— Ты слишком тревожный.

Арчи посмотрел на третий стакан.

— Ваш желудок придерживается другого мнения, просто пока не участвует в голосовании.

Кристофер рассмеялся и взял следующий. На этикетке значились алоэ, пробиотики, ферментированный горох, магний и нечто под названием Gut Activator.

Арчи задержал на последних двух словах взгляд. Название звучало не столько как ингредиент, сколько как угроза. Он уже открыл рот, однако Кристофер успел сделать несколько больших глотков и удовлетворённо причмокнул.

— Очень свежий.

Арчи решил, что дальнейшее находится между взрослым мужчиной, его кишечником и свободой воли.

Через несколько минут участников пригласили на дыхательную практику. В соседнем помещении рядами лежали коврики, приглушили свет, а женщина в свободной белой одежде объясняла, что правильное дыхание помогает «освободить накопленные в теле истории».

Кристофер немедленно пошёл внутрь. Арчи остановился на пороге. Историй в его теле было достаточно, и выпускать их коллективно под звуки гонга он не собирался.

— Я подожду здесь.

— Точно?

— Абсолютно.

Кристофер пожал плечами и отправился занимать коврик.

Арчи отошёл к стене. Через несколько минут телефон тихо завибрировал в кармане.

Глория.

«Всё нормально?»

Арчи посмотрел через открытую дверь. Кристофер вместе с ещё примерно тридцатью искателями долголетия стоял на четвереньках, выгнув спину и запрокинув голову. Инструктор просила всех «дышать тазом».

Он вернулся к телефону.

«Клиент доволен».

Ответ появился почти моментально.

«О как. Не чудит?»

Арчи снова поднял глаза. Теперь группа раскачивалась вперёд-назад. Один мужчина тихо стонал.

«Немного».

«Хорошо. Продержись до конца».

Арчи отправил ей большой палец вверх и убрал телефон. Оставалось чуть больше двух часов.

В целом вечер даже начинал его забавлять. Среди гостей попадались и совершенно нормальные люди, насколько вообще можно было судить о нормальности на мероприятии, посвящённом сознательному капиталу и горловым чакрам. Кто-то действительно обсуждал венчурные инвестиции, кто-то знакомился с потенциальными партнёрами, кто-то просто пил обычную воду и выглядел достаточно уставшим, чтобы Арчи мысленно записал его в союзники.

Он как раз рассматривал мужчину у дальней колонны, который с выражением тихого отчаяния слушал женщину в перьях, когда дверь соседнего зала распахнулась.

Кристофер вылетел наружу практически бегом. Арчи выпрямился раньше, чем успел осознать движение. Что-то было не так. Румянец исчез с лица клиента, оставив кожу серовато-бледной; на лбу выступила испарина, губы были сжаты, а одна рука прижималась к нижней части живота.

Юмор выключился мгновенно.

Арчи уже шёл к нему.

— Что случилось?

— Ничего.

Судя по лицу Кристофера, «ничего» находилось где-то между медицинской чрезвычайной ситуацией и немедленным пересмотром жизненных решений.

— Врача?

— Нет.

Он втянул воздух сквозь зубы.

— Где здесь уборная?

План здания Арчи изучил ещё перед встречей. Одна из полезных привычек, которую люди обычно считали излишней ровно до того момента, пока им внезапно не требовались запасной выход, парковка или туалет.

Он аккуратно взял Белла под локоть.

— Сюда.

Первую половину пути Кристофер ещё сохранял человеческое достоинство. Последние несколько метров преодолел бегом.

Уборные находились в отдельном коридоре и представляли собой три закрывающиеся комнаты унисекс. Напротив стояла длинная обитая тканью банкетка, рядом располагался маленький столик с диффузором, стопкой полотенец и табличкой PLEASE HONOR THE SILENCE.

Кристофер исчез за первой дверью. Щёлкнул замок.

Арчи остановился. Прошло секунд сорок.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Кристофера.

«Принеси воды».

Арчи набрал:

«Да».

Почти сразу пришло следующее.

«И салфетки».

Он уже собирался убрать телефон.

«Влажные».

Пауза.

«Много».

Арчи посмотрел на дверь. Затем на табличку с просьбой уважать тишину. Выражение лица сохранил совершенно нейтральным. В конце концов, именно за способность решать чужие проблемы спокойно и без лишних вопросов ему в том числе платили.

Он связался с водителем, спустился к машине, взял бутылки воды, несколько упаковок влажных салфеток и, подумав, добавил к ним обычные бумажные. Вернулся примерно через десять минут и постучал.

— Кристофер, это Арчи.

За дверью что-то зашуршало. Щёлкнул замок. Арчи подождал секунд тридцать и вошёл.

Разумеется, даже уборная здесь оказалась концептуальной. На внутренней стороне двери золотыми буквами было написано:

RELEASE SPACE
Let go of what no longer serves you.

Из скрытых динамиков негромко шумел океан. На небольшой каменной полке тлел шалфей.

Арчи остановился посреди помещения. Посмотрел на надпись, потом на закрытую дверь кабинки. Если у Вселенной действительно существовал замысел, сегодня она откровенно переигрывала.

Он постучал костяшками.

— Я оставлю сумку здесь.

— Спасибо.

Голос Кристофера звучал значительно менее убеждённо в перспективах биохакинга, чем час назад.

Арчи поставил пакет возле двери и вышел.

На банкетке оказалось довольно удобно. Он сел, разгладил брюки на коленях и снова достал телефон.

Глория получила сообщение:

«Возникли некоторые сложности».

Ответ пришёл быстро.

«Проблемы?»

«Не у меня. У клиента».

Арчи посмотрел на дверь RELEASE SPACE. Прикусил внутреннюю сторону губы.

Смех начал подниматься совершенно некстати, сначала лёгким напряжением в животе, потом уже заметно полез выше; пришлось сжать губы и несколько секунд смотреть в пол, потому что профессия требовала деликатности, а организм, как выяснилось, относился к профессиональным требованиям весьма избирательно.

Он допечатал:

«Клиент приступил к очищению. Не духовному. Физиологическому».

Глория долго ничего не отвечала.

Появились три точки.

Исчезли.

Появились снова.

Наконец:

«О».

Арчи прикрыл глаза. Это почему-то сделало только хуже.

Через несколько секунд телефон снова завибрировал.

💩

Он уже собирался убрать его, когда рядом появился кто-то ещё. Мужчина подошёл к первой двери и протянул руку к ручке.

Арчи, не отрывая взгляда от экрана, сказал:

— Лучше не туда. Подождите.

Рука остановилась.

Он спрятал телефон во внутренний карман пиджака и наконец поднял голову.

Незнакомец оказался моложе, чем показалось сначала, хотя и ненамного. Высокий. Оливковая кожа, густые чёрные волосы, яркие зелёные глаза; костюм сидел слишком хорошо, чтобы быть купленным с вешалки, обувь тоже была сделана на заказ, а парфюм оказался дорогим и подобранным человеком, который либо обладал вкусом, либо платил кому-то с вкусом.

Последнее Арчи тоже уважал.

Мужчина посмотрел сначала на него, затем на закрытую дверь.

Арчи деликатно кашлянул.

— Впрочем, если вы здесь что-нибудь ели или пили, боюсь, у вас может быть не так много времени.

На секунду между ними повисло молчание.

Это было совершенно непрофессионально. Однако его единственный номинальный клиент сейчас находился за дверью, под шум искусственного океана освобождаясь от всего, что ему больше не служило, и Арчи решил, что некоторое послабление стандартов сервиса Вселенная ему всё-таки задолжала.

Металлическая ручка корзины постепенно вдавливалась в пальцы, хотя набрал Джошуа пока не так много: несколько упаковок лапши, ттокпокки, печенье, влажные салфетки и две бутылки воды, которые перекатывались по дну при каждом шаге и негромко сталкивались пластиком, нарушая тишину магазина.

Он перехватил корзину другой рукой, машинально разжал пальцы и продолжил идти вдоль полок, на которых товары стояли слишком ровно для места, где уже несколько дней никто не переставлял ценники, не проверял сроки годности и не следил, чтобы покупатели не распечатывали упаковки до кассы.
Касса, впрочем, всё ещё находилась на месте. Рядом с терминалом лежала ручка, под прозрачной панелью виднелась реклама сезонной лотереи, а у края стойки стоял маленький пластиковый поднос для монет, потому что мир, видимо, исчезал постепенно и с соблюдением японского сервиса. Не хватало только сотрудника в униформе, который поклонился бы, пробил украденные товары и пожелал Джошуа хорошего дня, не задаваясь вопросом, зачем человеку столько обезболивающего, лапши и влажных салфеток.

Хорошего дня тоже не хватало, но к нему предъявлялось значительно меньше претензий.

Он задержался возле холодильников, за стёклами которых стояли банки кофе, газировки и пива, давно тёплые, хотя капли на ярких этикетках продолжали обещать ледяной металл, холодную пену и ту разновидность счастья, которая обычно помещалась в тридцать секунд рекламного ролика. Свет внутри не горел, компрессоры молчали, и от этого ряд одинаковых банок выглядел не товаром, а экспонатами небольшой выставки, посвящённой цивилизации, которая так и не научилась отличать удовольствие от удачного маркетинга.

Джошуа отвернулся и подошёл к стойке с готовой едой. В прозрачных контейнерах темнело нечто, что несколько дней назад могло называться рисом, мясом и овощами, однако теперь существовало уже само по себе и, судя по вздувшимся крышкам, имело серьёзные планы на дальнейшее развитие. Он посмотрел на один из контейнеров, внутри которого соус приобрёл оттенок, не предусмотренный ни одной национальной кухней, и пошёл дальше.

Лапша была безопаснее.

Относительно.

Если не думать о том, что через несколько недель они оба, вероятно, начнут состоять из соли, крахмала и плохо скрываемого раздражения, но строить пищевые планы на несколько недель вперёд в Пограничье означало проявлять ту степень оптимизма, которую Джошуа прежде считал либо религиозным даром, либо симптомом поражения мозга.

Он положил в корзину ещё две упаковки, затем подумал и добавил третью. Като ел больше, чем ему казалось, особенно после игр, хотя делал это с таким видом, словно просто оказался на кухне по государственным делам и совершенно случайно уничтожил половину найденных запасов. Джошуа однажды заметил, как Гэндзи ночью стоял у открытого шкафа и доедал сухое печенье, не включая света, но ничего не сказал, потому что некоторые формы достоинства следовало оставлять человеку даже после конца света.

За стеклянными дверями магазина ветер прокатил по асфальту пустую жестяную банку. Она подпрыгнула на стыке плит, ударилась о бордюр, снова выскочила на дорогу и покатилась дальше с таким звоном, будто добровольно взяла на себя обязанности городского транспорта, службы оповещения и местного оркестра.

Джошуа остановился у окна.

Район выглядел почти так же, как в его детстве, и именно это было хуже всего. Машины стояли вдоль тротуара, на балконах сохло бельё, у одного из подъездов был пристёгнут велосипед, а за аккуратными изгородями виднелись маленькие сады, в которых кусты продолжали расти, не получив уведомления о прекращении человеческой деятельности. Здесь всегда селилось много иностранцев, европейское сообщество было достаточно большим, чтобы в ближайших кафе подавали приличный хлеб и ужасный кофе, а туристы появлялись редко, потому что район не предлагал им ни храмов, ни сувенирных лавок, ни убедительной причины фотографировать чужие подъезды.

Когда-то мать называла эту улицу тихой.

Теперь слово приобрело совершенно другой вес.

На балконе третьего этажа белая рубашка шевелилась под ветром, то расправляя рукава, то снова прижимаясь к перилам, и Джошуа какое-то время смотрел на неё, ожидая неизвестно чего: что откроется дверь, появится хозяин, снимет бельё и раздражённо посмотрит вниз; что где-то заработает двигатель; что в одном из окон мелькнёт лицо.

Ничего не произошло.

Город не выглядел разрушенным, потому что разрушение предполагало событие, которое оставляло после себя обломки, дым, кровь и хотя бы приблизительное объяснение. Здесь всё стояло на своих местах, только люди исчезли, словно кто-то вычеркнул их из изображения, сохранив машины, вывески, бельё и незаконченные чашки кофе, после чего отступил на несколько шагов и решил, что получилось достаточно убедительно.
Джошуа не нравилась эта аккуратность.

Он отошёл от окна и продолжил собирать вещи, которые могли пригодиться: антисептик, пластыри, бинты, несколько охлаждающих пакетов и липкие полоски для лба, на упаковке которых молодая японка улыбалась так счастливо, будто небольшая салфетка с ментолом могла не только спасти от жары, но и вернуть ей удачный брак, карьеру и уважение родителей.

Он взял две упаковки.

Хуже не станет.

Утром Като ушёл в город, сказав, что хочет кое-что присмотреть. Он произнёс это, затягивая шнурки на найденных спортивных ботинках, и даже не посмотрел на Джошуа, который сидел у кухонного стола и пил воду, пока между ними, прислонённая к стене, стояла клюшка для гольфа.

Кое-что.

Прекрасная формулировка, способная означать одежду, инструменты, батарейки, новый чайник или небольшую частную армию, если говорившего звали Като Гэндзи и на рукояти клюшки всё ещё оставалось тёмное пятно, которое им не удалось отмыть до конца.

Джошуа не спросил.

Като собирался искать оружие, причём что-нибудь надёжнее двух кухонных ножей и спортивного снаряда, созданного для людей, чья главная жизненная опасность заключалась в том, что мяч может упасть в песок. Клюшка, конечно, неожиданно хорошо проявила себя в другой сфере, однако производитель вряд ли предоставлял гарантию на случай столкновения с группой молодых мужчин, которые решили, что опустевший Токио наконец позволил им стать именно теми людьми, какими они всегда мечтали.

Это случилось после первой игры.

Они вышли на улицу под утро, оглушённые не шумом, а его внезапным отсутствием, и долго сидели на набережной, где вода оставалась тёмной и ровной, хотя несколькими часами ранее другие люди кричали, спорили, пытались понять правила и умирали, когда понимали их слишком поздно. Като стёр кровь с костяшек о брюки, Джошуа смотрел на море, и ни один не пытался начать разговор, потому что слова в тот момент казались мелкими, неуместными и до неприличия обычными.

Они тогда ещё не знали, что такое виза, зачем над городом вспыхивают белые лучи и почему после завершения игры на телефоне появляется карта, однако уже поняли достаточно: оставаться на улице не стоило, а значит, требовались крыша, вода, закрывающаяся дверь и место, где можно было хотя бы несколько часов не смотреть через плечо.

Дом родителей Джошуа вспомнил почти сразу, хотя возвращаться туда не собирался никогда. Впрочем, «никогда» вообще оказалось словом с крайне непрочным характером; стоило исчезнуть населению Токио и появиться нескольким лазерам с неба, как оно послушно сложило вещи и освободило помещение для более практичных решений.

До дома они тогда не дошли.

На перекрёстке сидели пятеро парней, которые сначала проводили их взглядами, затем что-то крикнули, а когда Като и Джошуа не остановились, поднялись и пошли следом. Их шаги быстро превратились в бег, крики стали громче, а обещания переломать ноги и забрать всё, что найдётся при них, звучали почти весело, потому что людям, как выяснилось, требовалось совсем немного времени без полиции, камер и свидетелей, чтобы почувствовать себя хозяевами мира.

Один из них догнал Джошуа первым и схватил за рюкзак. Ткань натянулась на плечах, тело дёрнуло назад, но Като развернулся раньше, чем Джошуа успел освободиться, и ударил так быстро, что чужая челюсть хрустнула почти одновременно с тем, как пальцы разжались.

Звук получился сухим.

Точным.

Совершенно не похожим на то, что Джошуа хотел бы услышать ещё раз.

Като, судя по его лицу, не испытывал по этому поводу философских затруднений. Он бил без лишней ярости, однако с такой собранностью, будто выполнял неприятную, но давно понятную работу: ушёл от чужого кулака, ударил в живот, перехватил руку, и спустя несколько секунд второй парень уже лежал на асфальте, прижимая ладони к лицу, а третий отступал, внезапно вспомнив о ценности переговоров.

Джошуа тоже пришлось участвовать. Он ударил одного локтем, толкнул другого на припаркованную машину и всё это время держал нож, хотя так и не пустил его в ход, потому что одно дело защищаться, а другое — выяснить, насколько легко лезвие входит в человека, после чего продолжить жить с этим знанием.

Они ушли, пока оставшиеся поднимали своих товарищей и кричали вслед угрозы, которые становились всё изобретательнее по мере увеличения расстояния. Като не обернулся ни разу. Джошуа обернулся, увидел кровь на асфальте, чужое перекошенное лицо и сразу пожалел, что сделал это.
В доме они заперли дверь, задёрнули шторы и только тогда позволили себе молчать уже не на ходу.

Запасной бензиновый генератор нашёлся в небольшом подсобном помещении, где отец хранил инструменты, канистры и вещи, которые однажды обязательно должны были пригодиться, хотя большую часть жизни только собирали пыль и подтверждали его право считать себя предусмотрительным человеком. Ближайшая заправка располагалась в нескольких кварталах, поэтому на следующий день Като пошёл за бензином, а Джошуа остался приводить дом в состояние, при котором в нём можно было жить, а не проводить археологические исследования.

Он открыл окна, вытряхнул постельное бельё, выгреб мусор из маленького сада и почти час разбирался с водой, которая сначала шла тонкой ржавой струёй, затем исчезла совсем, а после начала вырываться из крана рывками, сопровождая каждый плевок таким скрежетом, будто трубы не просто отказывались работать, но и требовали присутствия адвоката.

К вечеру вода появилась.

Холодная, с металлическим запахом, но достаточно чистая, чтобы умыться, постирать одежду и смыть с рук остатки дня, о котором они по-прежнему не разговаривали.

Джошуа положил в корзину последнюю упаковку бинтов и подошёл к воде. Две большие бутылки уже лежали на дне, поэтому третью он сначала взял, затем оценил вес и вернул обратно, но спустя несколько секунд снова потянулся к полке.

В доме вода могла исчезнуть в любой момент.

Като обязательно заметит, что рюкзак слишком тяжёлый, посмотрит сначала на него, потом на содержимое и подожмёт губы с той особой сдержанностью, которая у других людей означала терпение, а у Гэндзи являлась предварительной стадией административного вмешательства.

Словами он, скорее всего, ничего не скажет.

Это было хуже.

Слова можно было перебить, высмеять или сделать вид, что не услышал, тогда как молчаливое недовольство Като обладало плотностью строительного материала и могло использоваться для укрепления несущих стен.

Джошуа всё-таки положил бутылку в корзину.

Донесёт.

Не развалится же он от нескольких литров воды, хотя Като, вероятно, был способен представить и такой сценарий, дополнить его осложнениями и заранее составить перечень виновных.

Возле холодильника с пивом Джошуа снова остановился. Он не собирался брать алкоголь, потому что вечером им предстояло идти на игру, но взгляд всё равно зацепился за банки, за нарисованные капли воды, за обещание короткой горечи, после которой жара хотя бы на несколько минут стала бы терпимее.

Он протянул руку, достал одну банку и подержал в ладони.

Тёплая.

Разумеется.

Пиво давно перестало быть холодным, а значит, предлагало только алкоголь без единственного качества, способного оправдать его существование в такую погоду. И всё-таки Джошуа несколько секунд не возвращал банку на место, потому что дело было не во вкусе, а в простоте самого действия: открыть, выпить, позволить мыслям стать тише и хотя бы ненадолго не считать часы до следующей игры.

Ненадолго.

Именно это слово обычно и создавало большую часть проблем.

Он поставил банку обратно и закрыл дверцу холодильника, хотя никакого смысла в этом уже не было. Некоторые привычки переживали даже электричество, население и здравый смысл.

Были вещи важнее алкоголя.

Открытие неприятное, но, к сожалению, неоспоримое.

У выхода он переложил покупки в рюкзак, который нашёл два дня назад в спортивном магазине. Тот оказался достаточно вместительным, чтобы унести воду, еду и лекарства, а мягкие лямки распределяли вес лучше пакетов, которые пришлось бы тащить в руках, выглядя при этом как человек, слишком поздно вспомнивший о закрытии супермаркета.

Металлическую корзину Джошуа оставил возле кассы.

Не потому, что ожидал возвращения сотрудника.

Просто тащить её домой было бы уже какой-то отдельной разновидностью мародёрства, основанной не на необходимости, а на внезапной нежности к торговому оборудованию.

На улице солнце ударило в лицо, воздух оказался ещё плотнее, чем внутри, и Джошуа надел очки, поправил лямки рюкзака и пошёл по тротуару, где ветер гонял бумагу и листья, но почти не приносил прохлады. Через два квартала он свернул к аптеке, дверь которой осталась открытой, а над входом висел погасший экран с изображением улыбающейся семьи, полностью обеспеченной витаминами, здоровьем и будущим.

Внутри пахло пылью, лекарствами и сладким сиропом.

Джошуа прошёл за стойку, нашёл обезболивающее, противовоспалительные таблетки, несколько мазей и эластичные бинты, затем добавил пластыри от мозолей, потому что найденные ботинки Като натирали пятку, хотя сам Гэндзи относился к этому факту с презрением человека, который не собирался позволять коже вмешиваться в его планы.

Он проверил сроки годности, убрал упаковки в рюкзак и только потом заметил, насколько абсурдно выглядит эта осторожность. Сегодня вечером им придётся войти на очередную арену, где неизвестные люди предложат поставить жизнь на правила, написанные так, чтобы их можно было понять неправильно, но Джошуа всё равно выбирал таблетки, которые не просрочились.

Потому что хаос хаосом, а желудок один.

Когда молния рюкзака перестала закрываться, он прижал содержимое ладонью и потянул бегунок сильнее. Ткань натянулась, издала короткий треск, однако выдержала, что можно было считать редким примером успешных переговоров.

До дома оставалось около двадцати минут, но возле небольшого сквера Джошуа свернул с улицы, прошёл под тенью деревьев и сел на скамейку у декоративного озера. Рюкзак он поставил рядом, достал воду, открутил крышку и сделал несколько глотков, пока утки у противоположного берега гоготали так громко и возмущённо, будто отсутствие людей нарушало заключённый с ними муниципальный договор.

Раньше здесь наверняка собирались матери с колясками, пожилые люди и дети, которым запрещали подходить слишком близко к воде, после чего они немедленно подходили ещё ближе, потому что именно так человеческий вид традиционно реагировал на меры безопасности. Возле песочницы лежало перевёрнутое красное ведёрко, у скамейки стоял маленький самокат с жёлтой лентой на одной ручке, а качели едва заметно двигались от ветра.
Джошуа смотрел на них и пил воду.

Стояла тишина, однако не та, которая наступает, когда тревога отпускает и в голове наконец становится свободнее. Эта тишина ничего не облегчала; она просто занимала пространство, где должны были быть голоса, моторы, шаги, детский крик и раздражённые просьбы не кормить уток хлебом.

Внутри тоже было тихо.

Слишком.

Обычно мысли не требовали приглашения, особенно когда Като уходил один, а до следующей игры оставалось несколько часов, но сейчас Джошуа сидел, слушал птиц и чувствовал только странную ровность, которая не походила ни на покой, ни на усталость. Скорее на паузу перед тем, как в тёмном зале включался первый прожектор и становилось поздно решать, хочешь ли ты вообще выходить на сцену.

Он посмотрел на часы.

Почти полдень.

Като собирался вернуться до обеда. По крайней мере, Джошуа так запомнил, хотя Гэндзи мог сказать «постараюсь вернуться до обеда», а разница между этими формулировками в обычной жизни казалась незначительной, но здесь приобретала неприятную способность расти с каждой минутой.
Последние три дня они почти не разговаривали, если не считать вопросов, которые позволяли им оставаться живыми и не превращать дом в неудобный склад. Они обсуждали еду, одежду, бензин, лекарства и улицы, на которых лучше не задерживаться, однако не возвращались ни к первой игре, ни к драке на перекрёстке, ни к тому моменту, когда поняли, что Токио остался прежним только снаружи.

Так было проще.

Быт требовал конкретных ответов, а игры хотя бы притворялись, что обладают правилами.

Джошуа поднял голову и прикрыл глаза ладонью. Небо было чистым, ровным, без единого облака, и солнце висело над городом так невозмутимо, будто вечером здесь не вспыхнут белые лучи, отмечающие места, куда люди должны будут прийти, чтобы продлить свою жизнь ещё на несколько дней.
Их виза истекала сегодня.

Он закрыл глаза и снова увидел ночной город.

Белые столбы света поднимались в разных районах, пробивали небо и напоминали концертные софиты, только сцена каждый раз менялась, публика не покупала билеты, а уйти до окончания представления разрешалось исключительно в виде трупа.

Перед второй игрой они встретили девушку с короткими волосами, кольцом в носу и тонкой татуировкой на запястье. Она стояла возле стойки с телефонами, жевала резинку и наблюдала за новичками с усталым выражением человека, который прошёл уже пять игр и потому получил не ответы, а право смотреть на чужое непонимание немного свысока.

Она объяснила им масти, рисуя символы пальцем на пыльной поверхности.

Трефы требовали команды.

Пики проверяли силу.

Бубны заставляли думать.

На червах девушка задержалась, перестала жевать и посмотрела сначала на Като, потом на Джошуа.

— Последних остерегайтесь, — сказала она, когда двери арены начали открываться. — Вам не понравится.

— Почему? — спросил Джошуа.

Девушка несколько секунд смотрела на него с жалостью, затем улыбнулась мягко и терпеливо, словно он был ребёнком, который задал вопрос, не понимая, что ответ существует только в форме личной катастрофы.

— Вам не понравится.

После игры они её больше не видели.

Джошуа открыл глаза и посмотрел на механические часы, которые продолжали идти, потому что зависели не от электричества, связи или общей стабильности мира, а от маленького механизма и привычки владельца заводить их каждое утро.

Без нескольких минут двенадцать.

Утки всё ещё шумели у воды, ветер едва двигал качели, а Като пока не появился на дорожке, хотя Джошуа уже начал проверять каждую фигуру между деревьями, прежде чем вспоминал, что в сквере никого нет.

Он допил воду, закрутил крышку и убрал бутылку в боковой карман.

Като вернётся.

До дома отсюда было недалеко, а до обеда оставалось ещё несколько минут, поэтому не существовало ни одной разумной причины вставать, менять маршрут и начинать искать его по городу.

Пока не существовало.

Джошуа поднялся, закинул рюкзак на плечи и поправил лямки, после чего ещё раз посмотрел на часы, словно за несколько секунд стрелки могли сообщить что-нибудь новое.

Почти полдень.

Пора было возвращаться. К вечеру над городом снова загорятся лучи, и они вместе выберут один из них, дойдут до арены и войдут внутрь, не зная, какая масть появится на экране.

♣️ ♠️ ♦️ ♥️

Джошуа вспомнил улыбку девушки и пошёл к выходу из сквера, пока утки продолжали гоготать у воды так громко, словно знали ответ, но, будучи утками, не владели ни человеческой речью, ни элементарным чувством такта.
________________________________________

Прежде чем выйти из-за ограды на короткую дорожку, ведущую к дому, Джошуа остановился, поставил рюкзак на землю и опустился на одно колено, будто решил поправить шнурок, хотя шнурки были в полном порядке и вообще единственными участниками сегодняшнего предприятия, которые пока не требовали вмешательства.

Он провёл пальцами в нескольких сантиметрах над каменной плитой.

Леска натянулась между низким кустом и металлическим прутом ограды, тонкая, прозрачная, почти невидимая в солнечном свете, и едва ощутимо коснулась кожи. Не порвана. Не провисла. Маленький сухой лист, который они вчера зацепили за неё возле самого узла, тоже оставался на месте, потому что Като, разумеется, не мог ограничиться одним способом проверки там, где существовала возможность придумать два.

Значит, никто не входил.

По крайней мере, через калитку.

Эта оговорка появилась в голове автоматически, и Джошуа поморщился, потому что за последние три дня они оба приобрели крайне неприятную привычку искать слабое место даже в хороших новостях. Леска была цела, окна с улицы выглядели закрытыми, дверь оставалась на месте, дом не горел, вокруг не лежали тела, а значит, нормальному человеку полагалось выдохнуть и пройти внутрь, не составляя мысленно перечень альтернативных способов проникновения.

Нормальный человек, впрочем, в Пограничье долго не продержался бы.

Идея с леской принадлежала Като, который в первый же вечер обошёл дом, проверил замки, окна, заднюю дверь и высоту ограды, после чего вернулся с тем выражением лица, с каким обычно сообщал, что система безопасности спроектирована человеком, лично заинтересованным в успехе грабителей. Джошуа тогда нашёл в кладовой рыболовные снасти, помог натянуть леску и даже не стал спрашивать, много ли времени требуется бывшему прокурору, чтобы перейти от уголовного права к организации примитивной сигнализации.

Судя по всему, нисколько.

Он поднял рюкзак с дорожки, осторожно переступил через леску, прикрыл за собой калитку и проверил, чтобы лист возле узла не сдвинулся. Гэндзи наверняка заметил бы, если бы тот висел под другим углом, а Джошуа не собирался объяснять, почему испортил систему безопасности, которую сам же одобрил.

Достаточно было того, что он уже нарушил другое обещание.

Ключ вошёл в замок не сразу; пришлось чуть приподнять ручку, после чего внутри привычно щёлкнул механизм, и дверь подалась вперёд, выпуская навстречу прохладный, немного затхлый воздух дома. Генератор, судя по тишине, не работал, поэтому внутри было сумрачно, однако после улицы даже эта полутьма показалась почти милосердной.

Джошуа вошёл, закрыл дверь и повернул ключ.

Один раз.

Потом второй.

Только после этого снял обувь в гэнкане и поставил её рядом со стеной, стараясь не задеть чужую пару, которую заметил почти сразу.

Ботинки Като стояли возле ступеньки, носками наружу, аккуратно, параллельно друг другу, словно Гэндзи даже после конца света продолжал подозревать, что беспорядок в прихожей является первым признаком нравственного разложения.

Вернулся.

Джошуа ещё несколько секунд смотрел на ботинки, и напряжение, которое он не замечал всю дорогу, вдруг отпустило плечи, дыхание стало глубже, а внутри образовалось короткое, почти тёплое ощущение, которое тут же испортилось пониманием: Като находился дома, а значит, у него было достаточно времени, чтобы обнаружить отсутствие Джошуа, осмотреть комнаты, проверить сад и сделать очевидный вывод.

Облегчение и обречённость прекрасно уживались вместе.

Удивительно вместительные чувства.

Формально Джошуа не должен был уходить один. Более того, утром, когда Като застёгивал куртку и проверял найденный нож, Джошуа, кажется, согласился дождаться его. Возможно, даже произнёс что-то достаточно однозначное: «Хорошо, пойдём вместе», после чего прошло меньше часа, солнце поднялось выше, дом стал невыносимо тихим, а идея быстро сходить в ближайший комбини каким-то образом превратилась в прогулку через несколько кварталов, аптеку и продолжительный отдых возле уток.

То есть в небольшую, совершенно невинную экспедицию, о которой Като, без сомнения, сформирует иное мнение.

Джошуа поднял рюкзак за одну лямку и прошёл в коридор.

— Гэн-чан?

Ответа не последовало.

В гостиной никого не было, хотя на низком столике лежала куртка Като, а рядом стояла клюшка для гольфа, уже чистая, насколько это вообще было возможно после её стремительной переквалификации из спортивного оборудования в средство ведения переговоров. Джошуа посмотрел в сторону лестницы, прислушался, но сверху не донеслось ни шагов, ни скрипа половиц, зато из кухни послышался тихий шорох упаковки.

Нашёлся.

Като стоял у кухонного стола и что-то жевал, держа в пальцах вскрытый пакет со сладким снеком. Возможно, печенье. Возможно, рисовые шарики. В сумраке Джошуа не разобрал, да и не особенно старался, потому что выражение лица Гэндзи в данный момент представляло гораздо больший исследовательский интерес.

Сумрачный.

Спокойный.

Слишком спокойный.

Като дожевал, не отводя взгляда, и шуршание упаковки прекратилось. Его глаза скользнули сначала по лицу Джошуа, затем опустились к рюкзаку, задержались на туго набитом боковом кармане с бутылкой воды и вернулись обратно.

Допрос начался без единого вопроса.

Джошуа подошёл к разделочному столу и поставил рюкзак на поверхность. Тот опустился тяжело, с глухим стуком, который совершенно необязательно было интерпретировать как признание вины, хотя в этой кухне он прозвучал именно так.

В другой ситуации Джошуа сказал бы, что отсутствовал недолго. Что сходил только в ближайший магазин. Что вообще не понимает, откуда взялось это выражение лица, ведь он взрослый человек, способен самостоятельно перейти улицу и пока ни разу не умер от покупки лапши.

Последнее, впрочем, звучало бы как опасное искушение судьбы.

Он не знал, как давно Като вернулся. Может быть, несколько минут назад и ещё не успел толком заметить его отсутствие. Может быть, час назад, после чего успел обойти дом, проверить калитку, увидеть нетронутую леску изнутри и понять, что Джошуа вышел, аккуратно восстановив всё за собой, словно не нарушал договорённость, а совершал побег из учреждения с умеренным режимом охраны.

Лгать было поздно.

Оправдываться не хотелось.

Особенно потому, что Като, вероятнее всего, не собирался повышать голос, спорить или произносить длинную речь. Он просто продолжит смотреть, и Джошуа сам постепенно перечислит все пункты обвинения, добавит отягчающие обстоятельства, вынесет себе приговор и, возможно, добровольно отдаст ключи от калитки.

Невыносимый человек. Даже молча умудрялся делегировать работу.

Джошуа расстегнул рюкзак и принялся методично выкладывать покупки на стол: сначала воду, затем лапшу, печенье и ттокпокки, после чего появились салфетки, антисептик, бинты и лекарства. Он раскладывал всё по группам с таким сосредоточением, будто правильное размещение обезболивающего могло отвлечь Като от того факта, что утром ему пообещали одно, а затем довольно организованно поступили наоборот.

Не отвлекло.

Взгляд Гэндзи оставался на нём.

Джошуа достал из бокового кармана последнюю упаковку таблеток, положил рядом с остальными и наконец поднял голову.

— Уже пришёл, — произнёс он, потому что начинать разговор с очевидного иногда было полезно: пока собеседник осознавал бессмысленность фразы, появлялось несколько дополнительных секунд на подготовку обороны.

Като медленно прожевал очередной кусок.

Джошуа взял бутылку воды, поставил её возле раковины, затем достал вторую и добавил тем же ровным голосом:

— Нашёл что-нибудь?